Архив журнала

Аннотация: В статье методом корпусного, лексикографического, лексико-семантического и дискурсивного анализа прослеживается процесс заимствования выражения «большая стратегия» из английского в русскоязычный политический и дипломатический дискурс. Отмечается существенное расширение сфер употребления единицы «стратегия» и изменение ее семантики до обобщающей, консолидирующей военную, политическую, экономическую, социокультурную, гуманитарную составляющие существования государства и общества. Выявляются различия между единицей советского дискурса «военно-политическая стратегия» и современной — «большая стратегия», формулируются причины и этапы заимствования англицизма в его переводной форме (Grand Strategy — Большая стратегия — большая стратегия). Подчеркивается, что в политическом и дипломатическом дискурсе прилагательное «большой» приобретает дискурсивно обусловленное и не зафиксированное в словарях значение: ‘стратегически и геополитически значимый в глобальном контексте’ (ср.: Большая игра, Большая стратегия, Большая тройка, Большая семерка, Большая двадцатка, Большое евразийское партнерство, Большая Евразия, Большая Центральная Азия и т. п.). Формулируется вывод: актуализация стратегий разных сфер связывается с появлением особой концептуально значимой для современного политического и дипломатического дискурса единицы — метаконцепта БОЛЬШАЯ СТРАТЕГИЯ (Grand Strategy), сущность которой заключается в отчетливо спланированной консолидации и мобилизации всех ресурсов для достижения политическим актором главной цели — позиционирования в мировом сообществе, формирования центров политической и экономической силы в реализации концепции многополярности.

Abstract: The article traces the process of borrowing the expression “grand strategy” from English into Russian political and diplomatic discourse by applying corpus-based, lexicographic, lexico-semantic, and discourse analysis methods. It reports a significant expansion of the spheres of usage of the unit “strategy” and a transformation of its semantics towards a generalized, integrative notion encompassing military, political, economic, socio-cultural, and humanitarian constituents of the existence of the state and society. The article highlights differences between the Soviet discourse unit “military-political strategy” and the contemporary unit “grand strategy” and formulates the purposes and stages of borrowing this Anglicism in its calqued form (Grand Strategy → Bol’shaya strategiya → bol’shaya strategiya). It is emphasized that in political and diplomatic discourse, the adjective “bol’shoy” (big) acquires a discourse-conditioned meaning not recorded in dictionaries, namely ‘strategically and geopolitically significant in a global context’ (cf.: Bolʹshaya igra (Great Game), Bolʹshaya strategiya (Grand Strategy), Bolʹshaya troika (Big Three), Bolʹshaya semerka (G7), Bolʹshaya dvadtsatka (G20), Bolʹshoe evraziyskoe partnerstvo (Greater Eurasian Partnership), Bolʹshaya Evraziya (Greater Eurasia), Bolʹshaya Tsentralʹnaya Aziya (Greater Central Asia), etc.). The article concludes that the increasing salience of strategies across multiple domains is associated with the emergence of a conceptually significant unit in contemporary political and diplomatic discourse — the metaconcept BOL’SHAYA STRATEGIYA / GRAND STRATEGY. Its essence lies in the deliberate consolidation and mobilization of all resources to achieve a political actor’s primary goal: the positioning within the international community and the formation of centers of political and economic power in the context of implementing the concept of multipolarity.